Травма и память в постконфликтном развитии: психологические аспекты

FacebookTwitterMessengerTelegramGmailCopy LinkPrintFriendly

Данная статья является попыткой осмысления взаимосвязи между травматической памятью и ее инструментализацией. Важным вопросом является как травмирующие воспоминания о прошлом репрезентуется в политике и медиа. Также, затрагивается ворпос ретравматизации сообщества с целью его мобилизации.

При анализе взаимосвязи между памятью и идентичностью, очень важно помнить, что образы в памяти имеют когнитивный и эмоциональный аспекты. Более того, последнее неотделимо от ментальных построений индивида и коллектива и имеет не меньшее, а иногда и большее значение. Образы в памяти всегда эмоционально насыщены, они очищены от конкретных исторических деталей.

Они предстают как мифологизированные образы добра и зла и являются носителями общественно значимых ценностей. Все это приводит к концепции ностальгии в ее социокультурном измерении как отношения тоски-сожаления о прошлом, которое вызывает рессентимент по отношению к прошлому в культуре и подпитывает навязчивое чувство гордости, гнева или ненависти к определенным историческим моментам.

В определении коллективной травмы Эйермана память представлена как ключевое понятие, лежащее в основе индивидуальной идентичности. Для него травма – это не событие само по себе. Он утверждает, вслед за Джефри Александером, что это культурный процесс, связанный с обработкой коллективной памяти и трансформацией идентичности. В этом отношении большое значение имеют рамки, устанавливаемые коллективной памятью, которые определяют интерпретацию и восприятие события, которое может быть воспринято как травмирующее столкновение и отражающее эти самые рамки.

Как выразился Эйерман, культурная травма означает драматическую утрату идентичности и смысла, разрыв в структуре общества, затрагивающий группу людей, достигших определенную степень сплоченности. Травма, с его точки зрения, касается уже сформированного сообщества с существующей идентичностью, которое не может справиться с травмирующей ситуацией.

Однако позже автор отмечает, что геноцид армян со стороны турок создал армянский народ. Несмотря на противоречивость этого утверждения, есть и другие примеры, когда культурная травма является источником возникновения нового сообщества, которого раньше не существовало. Следовательно, центральное значение имеет не коллективная память, а процесс травмы, то есть репрезентация травмирующего события и формирование с его помощью новой идентичности или трансформации старой в ситуации, заданной травмой.

Идентичность, созданная предыдущим коллективным опытом, не соответствует травмирующей ситуации. Событие вызывает разочарование или тревогу, переживание которых позже становится частью травмирующего процесса. Это состояние идентичности вместе с травмирующей ситуацией, которая определяет возможность травмы. Эйерман называет травму процессом именно потому, что событие должно быть пережито и переосмыслено не только поколением очевидцев, но и должно стать частью коллективной памяти современников и потомков, интегрироваться в систему взаимосвязанных образов.

Однако необходимо событие, которое могло бы стать серьезной причиной, и его травмирующее значение необходимо подтвердить и принять. Этот процесс требует времени и требует посредничества и представительства. Дискурс травмы связан с возвращением к травмирующему событию, его повторным переживанием, а не с прямым восприятием. Временное расстояние необходимо для оценки события и его места в новой коллективной идентичности и для создания нового повествования, которое формирует вектор развития коллективной памяти. Событие должно казаться завершенным и интерпретироваться специально, чтобы пережить его как травму.

Принимая во внимание важность медиации и репрезентации травмы, необходимо уделить особое внимание языку как основному способу репрезентации травмы. Представители психоаналитической традиции описывают неспособность говорить о травме как главную черту травмированного субъекта. Вслед за Фрейдом Лакан подчеркивал, что у травмы нет собственного языка. Травмированный субъект вынужден полагаться на уже существующие речевые структуры, которые не могут адекватно отражать травмирующий опыт. Поэтому некоторые социальные практики предполагают не замещение и детравматизацию, а фиксацию дефицита, кризиса через их символическое воплощение. Однако травма также служит источником солидарности среди членов сообщества, и формирование языка для описания травмы является важной частью этого процесса.

Между тем язык описания травмы является одним из источников культивирования травмы. Для разработки методов вербализации травмы используются социальные рамки, без которых, по мнению Альбвакса, невозможны коллективные воспоминания. Однако социальный каркас памяти вместо детравматизации оказывается источником воспроизведения травмирующей ситуации. Память, как цитирует Эйерман, существует не в головах отдельных людей, а в дискурсе людей, говорящих о прошлом между собой. Формирование речи связано с работой медиа. Поэтому интересно рассмотреть, какое влияние оказывают различные медиа/СМИ на формирование травматических сообществ, а также проследить корреляцию между культурной травмой и интенсивностью ее репрезентации.

Чтобы проиллюстрировать, как в моем понимании работают вышеописанные схемы обработки и культивирования травмы, обращусь к ближайшему прошлому Грузии. Риторика «революции роз» 2003 года опиралась на ожидания изменений, которые должны были принести порядок грузинскому обществу, переживавшему затяжной социально-политический кризис. «Достойная жизнь и порядок» вкупе с «демократией и развитием», вероятно, были более сильными словами, чем «процветание и стабильность», которые использовались в агитационных целях прежним режимом.

Революцию возглавили молодые технократы-реформаторы, которые нашли убежище на Западе во время войн и хаоса 1990-х годов. Это были профессионалы с западным образованием, стремившиеся изменить темную и жалкую реальность, в которой жили большинство людей в Грузии. Их повестка дня была очень привлекательной, и поэтому она была мобилизационной.

Лидер революции Михаил Саакашвили получил беспрецедентную общественную поддержку, получив 96,27% голосов на президентских выборах в январе 2004 года сразу после революции роз 23 ноября 2003 года, чем превратил выборы в референдум о будущем страны. Михаил Саакашвили родился в 1967 году и стал самым молодым президентом в Европе и в пост-Советском пространстве (36 лет).

Команда Саакашвили также состояла из людей поколения 1970-1980-х годов. В моем понимании травматические изменения, пережитые этим поколением в 1990-х в сумме с рамками идентичности, которые они разделяли вместе с остальными грузинами, пострадавшими от печальных событий после распада Советского Союза, создали эту огромную энергию, которая была направлена против невзгод предыдущего десятилетия и была нацелена на достижение головокружительных преобразований в будущем.

Рвение и энергия, которой они действительно обладали, сотворили чудо, и разбитая страна, погрязшая в коррупции, превратилась в государство с одними из лучших показателей в экономике и в политических преобразованиях в постсоветском мире и Восточной Европе. И все же символические ресурсы для мобилизации общества в пользу Саакашвили и его Единого Национального Движения (ЕНД) исходили из обращения к прошлому. С одной стороны, проявилась тенденция игнорирования ближайшего прошлого, травмирующего своей жестокостью и поражениями, и с другой – желание своеобразного «побега» в далекое прошлое, которое манило победами и славой.

В свете последнего, мы наблюдали обращение в средневековье политической риторики и символических аспектов демонстрирования власти. Поэтому инаугурация президента в 2004 году состоялась в монастыре Гелати, где похоронены цари и царицы объединенной Грузии. Президент произнес свою инаугурационную речь у могилы царя XI-XII веков Давида IV, который считается самым известным и славным грузинским царем. Были заменены государственный флаг и гимн. Вместо символики Первой Республики Грузия 1918-1921 гг. появились новые, претендующие на древность символы: флаг с пятью крестами, герб с монархистской символикой, отсылающей к средневековой христианской истории Грузинских царств, и девиз на гербе из поэмы Шота Руставели «Сила в единстве».

Последнее, естественно, является аллюзией к раздробленности страны и вере в воссоединение. Это рвение нового режима проявилось не только в стремлении превратить Грузию в историю успеха реформ, которыми Саакашвили и его правительство довольно серьезно гордились, но и в стремлении избавить страну от травмирующего прошлого.

Соответствующая риторика, апеллирующая к средневековому прошлому, военной славе и территориальному единству Грузии, в конечном итоге ухудшила отношения с Россией, задела травмы и соответствующую память тех же 1990-х гг. в Южной Осетии и Абхазии, отторгла их нарративы, мобилизовала эти общества в оборонительный дискурс и, в конечном итоге, в их перспективе легитимировала военное вмешательство России против Грузии в 2008 г.

Российское военное вмешательство, признание независимости Абхазии и Южной Осетии Российской Федерацией и соответствующее развитие событий, вынужденное перемещение большинства этнических грузин из Южной Осетии, расположение военных баз и протекционистская политика в отношении этих республик со стороны РФ породили новые травмы, которые накладываются на старые и, в силу невозможности соблюдения долгой временной дистанции, не позволяют появиться пространству для переоценки прошлого, изменения «языка» о травме и, соответственно, политики в отношении конфликтов и региона. Таким образом, сочетание уже существующих рамок памяти и идентичности вместе с языком о травмирующем прошлом и желанием дистанцироваться от этого прошлого не привело к детравматизации грузинского общества, а скорее, по мере развития событий, способствовало его ретравматизации.

В вышерассмотренном примере я все-таки опираюсь на генерализацию наблюдений, но тут же возникает вопрос личного голоса и индивидуального восприятия. Как влияют индивидуальная память и переживание травмы на коллективную память и ее репрезентацию? Средства массовой информации, язык, который они используют и внедряют в продукты культуры, действительно могут заглушать голоса свидетелей. Влияние индивидуальных голосов может игнорироваться, когда речь идет о процессе формирования коллективной идентичности.

Частная память растворяется в картине прошлого, передаваемой средствами массовой информации и различными медиа. Это не обязательно означает, что все разделяют предложенный имидж, но те, кто не разделяют групповую солидарность, не участвуют в формировании коллективной памяти и ее ретрансляции. В этом смысле коллективная память — это процесс взаимодействия и общения, в котором голоса говорящих должны формировать единый голос. Соответственно, если нет арены, отдельные голоса, которые расходятся с унисоном коллективных голосов, будут отсортированы и приглушены. Поэтому критически важно создать арены для этих единичных голосов, чтобы усилить их преобразующее воздействие на культурную травму и, следовательно, на конструкции идентичности, которые имеют ретравмирующую силу.

Отношение к случившемуся, его интерпретация, заменяющая со временем репрезентацию, приводит к тому, что другие голоса участников или свидетелей травмирующего события остаются вне внимания будущих поколений. Воспринимается не само событие, а его последовательный образ, соответствующий повествованию, к которому готов присоединиться каждый член сообщества. И травма, и память выступают в качестве основы идентичности, и, со своей стороны, кризис идентичности тоже является источником травмы, но, в свою очередь, травматизация приводит к возникновению новой идентичности. Однако, если анализировать этнические общности, их внутреннюю солидарность и нарративы, то, как правило, они ассоциируются либо с травмой, либо с победой. Таким образом, между культурными и коллективными травмами и, соответственно, солидарностью и национальной идентичностью мало различий.

Чтобы разобраться с этими конструкциями и предпринять определенные шаги по детравматизации общества и, соответственно, для продвижения позитивных преобразований, нужно работать с теми, кто занимается инфраструктурой репрезентации травмы. Я выделю среди них политиков и представителей разных медиа (не только СМИ, но и представителей изобразительного и исполнительского искусства, кинематографии). Я предполагаю, что работа с этими медиа имеет решающее значение по той причине, что они несут ответственность за воспроизведение существующих языков, представляющих травму.

Они могут быть разработчиками новых образов или символов, которые могут изменить отношение общества к культурной / коллективной травме. Эти предположения основаны на подходах, проанализированных Домиником ЛаКапра, который говорит об «отыгрывании» и «отработке» травмы. Например, представляя травмирующие события, связанные с войнами или героизмом, продемонстрированными в критических ситуациях, мы часто можем говорить об «отыгрывании» травмы с конкретными политическими целями, а не о «выработке».

Когда мы воспроизводим, «разыгрываем» травмирующую ситуацию, мы живем прошлым, мы не анализируем его, а просто «воображаем» снова. В свою очередь, «разработка» связана именно с переосмыслением ситуации, разрушением стереотипов и созданием «новой» реальности. Следовательно, необходимо будет предложить ключевым акторам инфраструктуры памяти и медиа вступить в обсуждения, которые отдалят их от подхода «отыгрывания» и погрузят в «разработку» трансформирующей основы. Вслед за предложенными Александером вопросами нужно будет углубиться в характер боли, в природу жертвы, в их связи с более широкой аудиторией и в поиск конкретных, индивидуальных виновников трагедий.

Ответы на эти вопросы позволят поразмышлять о том, как СМИ и представители других медиа говорят и показывают травму. Цель состоит в том, чтобы стимулировать размышления о противоречии в отношении изображения травмы. С одной стороны, всегда присутствует выразительная инсценировка событий, с другой, – при подаче новостных сообщений необходимо придерживаться этически нейтральной позиции, сбалансированного освещения разных точек зрения. Последнее требование часто нарушается. Это особенно хорошо проявляется, когда мы оцениваем события с собственной точки зрения.

В этом случае мы активно прибегаем к инсценировке событий и нарушаем принципы нейтрального изложения. Этому обычно способствуют активисты в социальных сетях, в онлайн-СМИ, там, где больше свободы для «отыгрывания». В репрезентации травмы также существует конкуренция за читателя или зрителя, «сторонника», который часто поощряет преувеличенные и искаженные тексты, полагаясь на массовую аудиторию. Например, одни и те же обширные кадры отображающие жертвы, можно использовать для разных целей. Возникает вопрос, что делают СМИ, освещая события таким образом: легитимируют насилие или останавливают его? Кроме того, средства массовой информации имеют тенденцию классифицировать определенные группы общества в зависимости от того, кто именно говорит, каковы их интересы, как они говорят о соответствующих событиях, о тех, кто в них участвует, и как они относятся к травмам.

Имея дело с травмирующими событиями глубокого прошлого, в отличие от упомянутых выше, важно размышлять о способности средств массовой информации и политической элиты инструментализировать фундаментальные аспекты коллективной идентичности, проявляющиеся в культурной травме. Поскольку сама концепция культурной травмы предполагает, что ее субъекты не являются очевидцами или участниками самого травматического события, а являются их потомками или представителями будущих поколений, важным вопросом становится способность СМИ не только представлять травму, но и оценить последствия ее превращения в медиа продукцию. Цель обсуждений – побудить носителей травмы подумать о том, как медиа могут помочь представителям следующих поколений идентифицировать культурную травму со своими собственными воспоминаниями и опытом.

Из этого следует, что цель медиа/СМИ – соотнести репрезентацию травмы с самим историческим событием, что порождает дополнительную убедительность и эмоциональную насыщенность. Но эти характеристики двоякие. С одной стороны, они могут передавать информацию о травмирующих событиях, которые иначе остались бы неизвестными потомкам. С другой стороны, они активно участвуют в создании самого травматического дискурса, выступая в качестве средства активации травмы. В этом случае ведущую роль играет фигура свидетеля, которая необходима как фигура переводчика, как условие возникновения репрезентации, позволяющей хотя бы указать на след, возможность возврата к подавленному воспоминанию.

И здесь снова, принимая во внимание еще одну опасность воспроизводства прошлого через разные медиа, мы можем поднять вопрос о мотивации репрезентаторов и о том, какие потребности общества определяют создаваемый ими травматический дискурс. Представители сосредоточены на мобилизации и поддержании общественного интереса, поэтому они с большей вероятностью прибегнут к отыгрыванию травмы, обеспечивая поддержку политических партий или, в случае медиа,  поддержку читателей и зрителей. В то же время не следует рассматривать медиа как исключительное средство трансляции заранее определенных смыслов, потому что их потенциал в разработке и активации стратегий детравматизации намного больше.


Похожие сообщения

Как ЕС поддерживает Абхазию? "ЕС потратил на поддержку Абхазии 180 млн евро" - интервью JAMnews с Тойво Клааром.
Мнение специального представителя Европейского Союза по Южному Кавказу и кризису в Грузии Тойво Клаара.
Глядя на празднование в Тбилиси, в абхазском обществе задумались над вопросом, как решение саммита ЕС может отразиться на Абхазии.